Наталия Земляная о выставке «Ангелы XX века», об искусствоведах и «Петербургском структурализме».

Галина Мумрикова: В «Русском музее» прошла выставка «Ангелы ХХ века», на которой были представлены две Ваши картины. Расскажите, пожалуйста, немного о выставке и почему она так называется.

Наталия Земляная: Эту выставку куратор Тамара Чудиновская готовила два года. Её идея меня поначалу удивила. Я думала, что здесь просто хотят проследить некие художественные тенденции с начала века и до наших дней. Но это оказалось не так. Тамара Чудиновская хотела создать некий сюжет, некую художественную идею, связанную с ангелами, показать, как изображались ангелы в разные периоды: в начале ХХ века, в 20-е годы, 30, 40, 70-е, в годы соцреализма, в наши дни. Правда, наше время ограничилось в основном «семидесятниками» и «восьмидесятниками».

В целом получилась выставка очень высокого художественного уровня. Мои произведения находятся в зале рядом с представителями классического авангарда: Владимира Стерлигова, Павла Кондратьева, Татьяны Глебовой – учениками и соратниками Малевича и Филонова. Мы, собственно, все ученики Малевича и Петрова-Водкина. Была соблюдена некая тенденция преемственности, поэтому и оказались рядом.

В этом же зале также представлены очень хорошие скульпторы моего поколения. Более того – у нас те же учителя: Олег Жогин (у него там три скульптуры), Марина Спивак, Саша Позин. С Сашей Позиным мы не учились вместе, но дружим и очень часто проводим совместные выставки. К сожалению, сама я выставку «Ангелы ХХ века» подробно и внимательно не успела посмотреть, потому что на открытии было огромное скопление народа. Знаю, что представлены работы Врубеля и графика Натальи Гончаровой.

Г. М.: Вы пишете давно. Всё вокруг меняется. Допустим, раньше телефоны были с дисками, теперь у нас в руках плоские прямоугольники. Меняется ли Ваше творчество вместе с тем, что уже изменилось во внешнем окружении?

Н. З.: К сожалению, меняется. Ведь с появлением интернета изменилось информационное поле, которое влияет и на моё сознание. Честно говоря, интернет мне мешает, потому что всё время сталкиваешься с лишней информацией. А когда человек пишет, он погружается в какое-то определённое пространство и ему никакой информации не нужно.

Под воздействием этих «интернетных дел» я сама меняюсь. Чувствую, что они мне мешают, пытаюсь с этим бороться и оставаться в том ключе, к которому привыкла, но сейчас я уже адаптировалась. Думаю, что обилие лишней информации, связанное с появлением интернета, абсолютно бесполезно. Какой-то сумбур, мусор, который мы невольно вносим в своё сознание, а к творчеству и искусству это не имеет никакого отношения.

Г.М.: Человек по натуре творец. Ведь каждый в детстве любит рисовать, мастерить, петь, играть в театр, с куклами и тому подобное. Но с возрастом всё куда-то исчезает. Как Вы думаете, куда и почему?

Н.З.: Я думаю, что человек с возрастом теряет своё «свободное сознание», которое начинает обременяться всевозможными проблемами, знаниями. А человек творит, когда у него свободное чистое сознание. И для людей искусства это очень важно, поскольку люди искусства – особенные. Я общаюсь не только с художниками, но и с музыкантами, композиторами, актёрами. С моей точки зрения, чистое сознание – самый важный инструмент в искусстве. Да, нужны ещё и образование, и мастерство, и школа, и интеллектуальная, духовная работа.

Но всё это должно приводить к свободе сознания. Свобода сознания – это необходимое условие для того, чтобы человек что-то создал. Если он не обладает ею, то руководствуется исключительно своими знаниями, своими мыслями, своей заинтересованностью. Он себя отрезает от космического сознания, а для искусства это самое важное.

Г.М: Вот по поводу космического сознания – можно поподробнее?

Н.З.: Главное, что оно существует и это даёт нам надежду и опору. Я бы даже сказала, даёт смысл нашего бытия вообще.
И довольно глупо приписывать себе некие художественные победы открытия и откровения. Люди искусства – это всего лишь (можно сказать) исполнители, ремесленники. Всё – свыше.

Г.М: Вы, в принципе, говорите о структурализме. Но определение «структурализм» изначально связано с лингвистикой. Вот определение этого понятия: «Структурализм заявил о приоритете бессознательных структур над субъектом и сознанием, отношений над элементами». То есть если взять Вашу картину «Линии весны – 2», то, говоря от Вашего первого лица: «Я вижу линии весны такими или я хочу видеть линии весны такими»?

Линии весны-2. Смешанная техника, бумага. 42х60. 2018 г.

Н. З.: Я говорю о Петербургском структурализме, чтобы этому направлению уделили должное внимание. 
Я не теоретик. Я сугубо практик. Этот вопрос нужно задавать искусствоведам. Они в этом более компетентны.
По поводу Линий весны – это проекция сознания, некая взаимосвязанная система пятен и линий на плоскости, которая создаёт определённый ритм. Думаю, этим отличается структурализм от абстракционизма и другого авангарда. Системность, взаимопроникновение, ритм. И Линии весны как таковые, – это некое отображение идеи моего сознания в структурной ритмической картинке, некая живописная форма, связанная с развитием нашего классического авангарда.

Г.М: Некоторые картины Вы меняете, что-то добавляете, изменяете. Меняется образ или меняется Ваше виденье картины? Или Вы начинаете видеть картину другими глазами?

Н.З.: Любая картина развивается. Как будто ребёнок подрастает. Не знаю, как пишут другие, но я пишу так. И так писали мои учителя. Это аналитическая школа живописи, которая берёт начало от Павла Филонова.

Любая картина – это как бы цветок, растение: появляется росток, потом листья, потом цветы. Или плоды. В какой-то момент картина становится для художника живым существом. И она сама диктует художнику способ её завершения, сама подсказывает, что надо делать, а что не надо. Если я вижу, что картина не закончена, то продолжаю работать. Это процесс не бесконечный, конечно, но довольно длительный: что-то меняешь, углубляешь, совершенствуешь. Это характерно для аналитической школы. Грубо говоря, бесконечная формула, вернее, маленькие формулы, которые соединяются, перетекают из одной в другую и получаются математические цепочки, связи, которые в итоге и создают что-то фундаментальное. Некую математическую идею, выраженную в формуле. Для того чтобы другой математик мог воспользоваться этой формулой для каких-то своих научных открытий. В живописи то же самое закономерное развитие формул. Разрабатывается некая пластичная идея. В дальнейшем кто-то, оттолкнувшись от идей одного художника, будет развивать свои.

Г. М.: А насколько важны эмоции в творчестве и как можно совмещать эмоции с рациональностью?

Н. З.: Нужно совмещать эмоции и рациональность. Правда, далеко не всем удаётся. Я, например, очень эмоциональная. Без эмоций я вообще не могу писать: ничего не понимаю, ничего не сделаю. Мне нужна очень сильная эмоция. Пишу очень эмоционально. Потом работа как бы отстаивается, я даже разворачиваю её в другую сторону, а потом анализирую, что и как, нахожу дальнейший путь развития полотна, развития изображения. Но если нет эмоций, я тогда не понимаю, о чём история. Любое произведение – это своя история. «Чёрный квадрат» Малевича не имеет никакого сюжета, но это, конечно, история. И, вообще, всё серьёзное – это некая история, которую можно рассказать словами. Если человек не понимает, что он пишет и зачем, тогда непонятно, что он хочет донести до зрителя.

Г. М.: По поводу искусствоведов. Вы однажды сказали, что они лучше знают художников и лучше их понимают. Это так?

Н. З.: Я могу сказать исключительно о своём опыте. Общение с хорошими искусствоведами мне очень помогает, потому что я могу взглянуть на своё искусство со стороны глазами компетентных людей. Они внимательны, обладают огромными знаниями, интуицией. Это аналитики изображения.
Искусствоведы проводят системные связи с прошлым и какими-то новыми тенденциями развития формы и отмечают в произведениях то, что художники порой сами не замечают. Мне повезло, что я знакома с прекрасными искусствоведами, например, Сергей Даниэль Людмила Вострецова. Благодарю их за дружбу.

Г.М.: А как вы относитесь к такому понятию, как озарение?

Н. З.: Это тайна. Мистическая тайна. Говорить об этом довольно бессмысленно. Слава богу, что оно есть и приводит к очень хорошим результатам абсолютно во всём. Это говорит о том, что мы не одиноки, о том, что нам помогают, что наш труд кому-то нужен, что мы кому-то нужны. Нам что-то подсказывают, нас поддерживают. Озарение – важная составляющая любого труда.
Самые серьёзные проблемные решения связаны с озарением. И в искусстве, и в науке.

Г. М.: Вот на такой высокой ноте как озарение желаем Вам как можно чаще «озаряться» и писать картин – радостные, структурные, понятные – одним словом, любые.

Оставьте комментарий